«Как жили мы с мамой эти годы - вспоминать больно. Были мы всегда голодными, кроме 800 граммов хлеба на двоих у нас ничего не было. Меня выгнали из музыкальной школы. Отец «враг народа». Господи! За что? Маму никуда не брали на работу. Был период, когда я уже не могла ходить, не было сил».
Это цитата из книги «Трагедия России - судьбы ее граждан», рассказ жительницы г. Владимира Маргариты Василевской. Книга, где собраны воспоминания о репрессиях, выпущена Владимирским региональным отделением общества «Мемориал». Руководитель отделения Тамара Егоровна Сорокина считает, что у детей репрессированных, попавших под удар Великой отечественной войны, особая судьба.
- Это был своего рода перелом в истории войн — впервые число жертв среди населения сравнялось с числом жертв среди военных, - говорит Тамара Егоровна. - Ребенок особенно беззащитен перед разрушительным действием войны. Дети репрессированных вместе со всеми голодали и замерзали, над их головами рвались снаряды и бомбы, и при этом они были отгорожены от общества клеймом «враг народа». Многие из них оставались совсем одни, без поддержки взрослых. Удивительно, но дети репрессированных, с которыми мне пришлось общаться, как правило, выросли сильными людьми, порядочными, с активной гражданской позицией. Они оказались в самом пекле и осилили то, что и взрослому преодолеть не всегда под силу.
Вспоминая войну, Валентин Шатохин рассказывает:
- Мой отец, учитель сельской школы, был осужден по ст. 54-10 ч. УК УССР на 8 лет лишения свободы. В разговоре с директором высказал недовольство ростом цен, тот на него донес, чтобы освободить место завуча для другой кандидатуры. Больше мы его не видели. Маму уволили с работы. Люди сторонились нас, относились к нам со страхом и осторожностью. И следующее общее горе — на нас навалилась война. Мне исполнилось 14 лет, когда пришли фашисты, и я увидел, какой они принесли новый порядок. Двое заходят во двор, открывают сарай, выводят корову, хозяйка бросается на них, один вскидывает автомат и стреляет. Была у нас девушка - Лена, только окончила 10 классов. Ее три экипажа танкистов изнасиловали, она повесилась. За полгода войны погибли половина ребят из нашего класса. В конце 1943 года при отступлении начали жечь дома и угонять всех мужчин от 14 лет и старше на работы в Германию. Кто не мог идти, тех расстреливали. На какой-то станции погрузили в вагоны, и так я оказался в г. Данцинге, в лагере. Где-то в марте 1945 года нас освободили советские войска, и тут я попал, как и многие мальчишки, в 43 армию 3 отделения северной группы войск п/п 11025и. С марта по декабрь мы занимались переправкой скота. Территория была «нашпигована» бандеровцами и бандитами. После войны меня оставили в Москве, но я выбрал Владимирскую область.”
Анна Махаева вспоминает, как они с братом остались без родителей в центре боевых действий:
- В 1937 году папа был арестован, мне хоть и было 5 лет, но хорошо помню открытую дверь, охрану и плачущую маму. А еще помню последний подарок папы - огромную нарядную куклу, которую мы нашли зимой 1942 года после боев в одной из воронок. Осенью 1941 года мы с мамой и братом оказались в эпицентре боев: сначала отступление, потом оборона немцев, а потом и наше наступление с юга на Калугу. Всех жителей окрестных деревень выгнали из домов, и мы, под обстрелом и бомбежками скитались от села к селу в поисках еды и где-нибудь согреться. Мороз стоял за 40 градусов, и немцы по дороге со всех снимали теплую обувь. Так разули и маму, пришлось обернуть ноги тряпками, так ходили все. А с нас, детей, снимали шарфики и рукавички. Немцы таких морозов в России не ожидали, и я помню, как они ходили в широких женских юбках, одетых поверх шинелей, и обвязанные женскими платками. Врезалось в память лицо немецкого «аса». На бреющем полете, смеясь, он стрелял по бегущим людям. Вскоре меня ранило (рука до сих пор покалечена), а маму убило. Мы остались с братом совсем одни — мне 9, 5 лет, а ему 6, 6. Когда немцев прогнали, нас приютили жители уцелевших домов. Тогда, вплоть до Калуги и окрест, выгорели все деревни и села. Скитались мы в кольце огня горевших селений. Есть было нечего, и мы, дети, ходили по полям и искали под снегом убитых немецких лошадей. Потом взрослые отпиливали замерзшие куски конины, и это нас спасло от голода до весны. А в это время окрестные жители стали свозить на санях с переднего края боев горы наших убитых солдат. Целые возы, нагруженные скрюченными морозами людей! Этот ужас мне снится до сих пор! А когда земля оттаяла, мы, дети, помогали хоронить свезенных солдат в братских могилах. Летом 1942 года нас с братом как сирот подобрали и увезли в детский дом в Калугу. В детском доме все свободное от школы время мы проводили в госпитале — ухаживали за ранеными. В самом конце 1943 года меня забрала на воспитание сестра мамы. Житье мое у них было тяжелое, за малейшую детскую оплошность они шипела мне в спину, что я «дочь врага народа». Когда я попала в 1948 году в Москву проведать брата (он жил у другой сестры мамы), то осмелилась спросить о папе. Она сказала мне: «Девочка, запомни, твой отец был кристальной души человек». Я окончила техникум, вышла замуж. Мужа после окончания института направили в г. Владимир. Так Владимир стал моей второй Родиной. В душе живет только одно желание, чтобы наши внуки и правнуки не испытали в жизни такой страшной судьбы, что выпала на нашу долю.
Это цитата из книги «Трагедия России - судьбы ее граждан», рассказ жительницы г. Владимира Маргариты Василевской. Книга, где собраны воспоминания о репрессиях, выпущена Владимирским региональным отделением общества «Мемориал». Руководитель отделения Тамара Егоровна Сорокина считает, что у детей репрессированных, попавших под удар Великой отечественной войны, особая судьба.
- Это был своего рода перелом в истории войн — впервые число жертв среди населения сравнялось с числом жертв среди военных, - говорит Тамара Егоровна. - Ребенок особенно беззащитен перед разрушительным действием войны. Дети репрессированных вместе со всеми голодали и замерзали, над их головами рвались снаряды и бомбы, и при этом они были отгорожены от общества клеймом «враг народа». Многие из них оставались совсем одни, без поддержки взрослых. Удивительно, но дети репрессированных, с которыми мне пришлось общаться, как правило, выросли сильными людьми, порядочными, с активной гражданской позицией. Они оказались в самом пекле и осилили то, что и взрослому преодолеть не всегда под силу.
Вспоминая войну, Валентин Шатохин рассказывает:
- Мой отец, учитель сельской школы, был осужден по ст. 54-10 ч. УК УССР на 8 лет лишения свободы. В разговоре с директором высказал недовольство ростом цен, тот на него донес, чтобы освободить место завуча для другой кандидатуры. Больше мы его не видели. Маму уволили с работы. Люди сторонились нас, относились к нам со страхом и осторожностью. И следующее общее горе — на нас навалилась война. Мне исполнилось 14 лет, когда пришли фашисты, и я увидел, какой они принесли новый порядок. Двое заходят во двор, открывают сарай, выводят корову, хозяйка бросается на них, один вскидывает автомат и стреляет. Была у нас девушка - Лена, только окончила 10 классов. Ее три экипажа танкистов изнасиловали, она повесилась. За полгода войны погибли половина ребят из нашего класса. В конце 1943 года при отступлении начали жечь дома и угонять всех мужчин от 14 лет и старше на работы в Германию. Кто не мог идти, тех расстреливали. На какой-то станции погрузили в вагоны, и так я оказался в г. Данцинге, в лагере. Где-то в марте 1945 года нас освободили советские войска, и тут я попал, как и многие мальчишки, в 43 армию 3 отделения северной группы войск п/п 11025и. С марта по декабрь мы занимались переправкой скота. Территория была «нашпигована» бандеровцами и бандитами. После войны меня оставили в Москве, но я выбрал Владимирскую область.”
Анна Махаева вспоминает, как они с братом остались без родителей в центре боевых действий:
- В 1937 году папа был арестован, мне хоть и было 5 лет, но хорошо помню открытую дверь, охрану и плачущую маму. А еще помню последний подарок папы - огромную нарядную куклу, которую мы нашли зимой 1942 года после боев в одной из воронок. Осенью 1941 года мы с мамой и братом оказались в эпицентре боев: сначала отступление, потом оборона немцев, а потом и наше наступление с юга на Калугу. Всех жителей окрестных деревень выгнали из домов, и мы, под обстрелом и бомбежками скитались от села к селу в поисках еды и где-нибудь согреться. Мороз стоял за 40 градусов, и немцы по дороге со всех снимали теплую обувь. Так разули и маму, пришлось обернуть ноги тряпками, так ходили все. А с нас, детей, снимали шарфики и рукавички. Немцы таких морозов в России не ожидали, и я помню, как они ходили в широких женских юбках, одетых поверх шинелей, и обвязанные женскими платками. Врезалось в память лицо немецкого «аса». На бреющем полете, смеясь, он стрелял по бегущим людям. Вскоре меня ранило (рука до сих пор покалечена), а маму убило. Мы остались с братом совсем одни — мне 9, 5 лет, а ему 6, 6. Когда немцев прогнали, нас приютили жители уцелевших домов. Тогда, вплоть до Калуги и окрест, выгорели все деревни и села. Скитались мы в кольце огня горевших селений. Есть было нечего, и мы, дети, ходили по полям и искали под снегом убитых немецких лошадей. Потом взрослые отпиливали замерзшие куски конины, и это нас спасло от голода до весны. А в это время окрестные жители стали свозить на санях с переднего края боев горы наших убитых солдат. Целые возы, нагруженные скрюченными морозами людей! Этот ужас мне снится до сих пор! А когда земля оттаяла, мы, дети, помогали хоронить свезенных солдат в братских могилах. Летом 1942 года нас с братом как сирот подобрали и увезли в детский дом в Калугу. В детском доме все свободное от школы время мы проводили в госпитале — ухаживали за ранеными. В самом конце 1943 года меня забрала на воспитание сестра мамы. Житье мое у них было тяжелое, за малейшую детскую оплошность они шипела мне в спину, что я «дочь врага народа». Когда я попала в 1948 году в Москву проведать брата (он жил у другой сестры мамы), то осмелилась спросить о папе. Она сказала мне: «Девочка, запомни, твой отец был кристальной души человек». Я окончила техникум, вышла замуж. Мужа после окончания института направили в г. Владимир. Так Владимир стал моей второй Родиной. В душе живет только одно желание, чтобы наши внуки и правнуки не испытали в жизни такой страшной судьбы, что выпала на нашу долю.